Главная » Статьи » Наука » История

Общественное движение в России и революция 1848 года

Общественное движение в России и революция 1848 года

22 апреля Николай I отдал распоряжение об аресте петрашевцев, а 26 апреля 1849 г. был объявлен манифест о начале венгерского похода. Близость этих двух дат не была случайностью. Выступая на вооруженное подавление европейской революции, царизм — эта «великая опора европейской реакции» — обеспечивал свой далеко не прочный тыл.

События 1848 г. в Европе усугубили ту напряженность внутреннего положения, которая сложилась в то время в России.

Через русскую и иностранную периодическую печать, из частной переписки, от приезжающих из-за границы, путем прямого контакта с жителями пограничных районов информация о происходящем получала широкое распространение. Царизм мобилизует все средства, чтобы оградиться от Европы: от прямого запрещения въезда иностранцев до введения чрезвычайных цензурных мер. Так называемый Меныниковский комитет требовал от журналов содействия «правительству в охранении публики от заражения идеями, вредными нравственности и общественному порядку». Для реализации этих требований 2 апреля 1848 г. учреждается Бутурлинский комитет по делам печати, устанавливающий неограниченный цензурный террор. Даже теоретик «официальной народности» министр просвещения С. С. Уваров оказывается для того времени недостаточно консервативным и заменяется воинствующим реакционером П. А. Ширине ким-Шихматовым.

 

Но никакие охранительные меры не могли остановить развития русского общественного движения, активизируемого влиянием революционных событий. Идет дальнейшее размежевание общественных течений. Славянофилы восприняли революцию 1848 г. как грозное предупреждение России о пагубности европейского пути, ведущего к «язве пролетариатства» и следующей за этим «анархии». В сохранении самобытности России, нерушимости самодержавия, в отказе от всяких политических преобразований, якобы приведших Европу к полному банкротству, видели они спасение России. Отвращение славянофилов от всего европейского доходило до смешного, поскольку «европейское» воспринималось ими как «революционное». Наиболее воинствующие из них, вроде Константина Аксакова, требуя возврата к истинно русским «спасительным началам», демонстративно отпустили бороды и обрядились в русские старинные кафтаны и мурмолки. С восторгом и энтузиазмом приветствуя контрреволюционный поход царизма в Венгрию, славянофилы объединились с такими апологетами самодержавия, как Шевы-рев и Погодин.

 

Одновременно выявились классовые позиции либералов-за-падников, которых сближало со славянофилами резко отрицательное отношение к революционным методам борьбы, стремление разрешить вопрос о крепостном праве путем мирных реформ.

 

Наиболее отчетливо эти настроения проявились у В. П. Боткина, П. В. Анненкова и особенно у Б. Н. Чичерина, тогда еще студента Московского университета. С воодушевлением встретив известия о Февральской революции в Париже, он был как «громовым ударом» поражен июньским восстанием парижского пролетариата. По его мнению, это было выступление «разнузданной толпы, готовой ниспровергнуть те самые учреждения, которые были для них созданы».

 

Непосредственный свидетель революционных событий в Италии и Франции, очевидец трагических июньских дней, Герцен тоже пережил чувство глубочайшего разочарования во всем происходящем. Но скептицизм Герцена не имел ничего общего со скептицизмом либералов-западников, отрекшихся от революции. Социальный смысл его с предельной глубиной объяснил В. И. Ленин: «Духовный крах Герцена, его глубокий скептицизм и пессимизм после 1848 года был крахом буржуазных иллюзий в социализме. Духовная драма Герцена была порождением и отражением той всемирно-исторической эпохи, когда революционность буржуазной демократии уже умирала (в Европе), а революционность социалистического пролетариата еще не созрела» В то время как Чичерин проклинал «разнузданную толпу», посмевшую посягнуть на республиканские учреждения, Герцен проклинал «мир оппозиции, мир парламентских драк, либеральных форм — тот же падающий мир», прикрывающий социальное порабощение трудящихся масс. В этот критический момент своего идейного развития Герцен, убедившись в контрреволюционной сущности либеральной буржуазии, бессилии демократии, пришел к выводу, что осуществление социалистического идеала для умирающей европейской цивилизации — вопрос отдаленного будущего. Но если Белинский к концу жизни, будучи не удовлетворен абстрактной отвлеченностью, чисто просветительным характером утопического социализма, шел в своих теоретических исканиях в направлении к пониманию социализма как естественноисторической закономерности общественного развития, связанной с материальными интересами наиболее угнетенного класса буржуазного общества, то Герцен под влиянием исхода революции 1848 г. и утраты веры в социалистическое будущее Европы пришел к идее «русского», «крестьянского социализма».

 

В русской поземельной общине, социалистический элемент в которой усматривали и петрашевцы, он увидел залог и искомую форму социалистического будущего России. «Русский социализм» как соединение специфических основ русского крестьянского быта с западноевропейской наукой — вот форма созданного Герценом утопического социализма. Его исходным положением было представление о крестьянской поземельной общине, сохранившейся в России с далеких времен, как о реальной предпосылке, экономическом основании социалистического будущего России. Это было утопией, так как «русский социализм», так же как и утопический западноевропейский социализм, не мог подняться до понимания всемирно-исторической роли пролетариата как единственного класса, способного возглавить борьбу народных масс за социализм и создать условия для его построения.

 

Однако, будучи утопией, «русский», «крестьянский социализм» был в предпролетарскую эпоху наиболее радикальной демократической идеологией, выражавшей интересы русского крестьянства, стоявшего на пороге буржуазной революции. Герцен нашел в нем теоретическую основу в борьбе за новую Россию. Ознакомление Запада с неизвестным ему миром русской жизни и служение России вольным русским словом — революционной пропагандой — таковы были благородные задачи, которые поставил перед собой Герцен, навсегда оставшись за границей. Революция 1848 г. ускорила процесс идейного формирования будущего вождя русской революционной демократии Н. Г. Чернышевского. К мысли «о возможности и близости у нас революции» он подошел в результате непосредственного общения с петрашевцами и особенно с А. В. Ханыковым. «Он показал мне,— записал Чернышевский в дневнике И декабря 1848 г., — множество элементов возмущения, напр., раскольники, общинное устройство у удельных крестьян, недовольство большей части служащего класса и проч...»

 

Вращаясь в наиболее радикальных кругах петербургского общества, посещая, в частности, с осени 1849 г. кружок литератора и педагога И. И. Введенского, Чернышевский с удовлетворением отмечал широкое распространение в кругах демократической интеллигенции революционных и социалистических идей. Собственный жизненный путь Чернышевский определил для себя уже совершенно точно. «Через несколько лет я журналист и предводитель или одно из главных лиц крайней левой стороны...»,— записал он в дневнике в день своего совершеннолетия — И июля 1849 г.

 

«Крайняя левая» — это и есть революционно-демократическое направление, подготовленное идейной борьбой 30—40-х годов XIX в.

 

Отзвуки этой борьбы мы явственно ощущаем в общественном движении и в развитии передовой мысли на Украине, в Прибалтике и в других районах России.

Категория: История | Добавил: fantast (11.09.2018)
Просмотров: 9 | Рейтинг: 0.0/0